homo_erectus

К спорам о проблеме возникновения человеческого общества. Часть 1

Статья автора этих строк «Материализм и идеализм в вопросах ста­новления человека», опубликованная в № 5 журнала «Вопросы филосо­фии» за 1955 г., вызвала большие споры. Она обязана этим, конечно, не каким-нибудь своим особым качествам, а тому, что затронула вопрос, разногласия по которому уже давно являются глубокими и серьезными, но не вполне выявленными. Высказанная мною точка зрения подверглась критике с весьма различных позиций, и теперь яснее видно, какие же концепции и тенденции налицо в советской науке по вопросам становле­ния человека и человеческого общества.

Предлагаемый ответ критикам имеет ограниченную задачу. Прежде всего, раз полемика началась, мне представляется важным выяснить на­учное существо разногласий, отстранив все, что привнесено в нее полеми­ческим задором и затемняет это существо. Далее, для того, чтобы дискус­сия впредь могла быть плодотворной, надо в соответствии с требованиями логики постараться договориться о содержании, вкладываемом спорящими сторонами в некоторые общие понятия.

Для выяснения научного существа разногласий вынесем сначала за скобку то, с чем согласны все участники дискуссии. Такими общими для всех советских исследователей посылками являются, с одной стороны, дарвинизм с его выводом о происхождении человека от обезьяны, с дру­гой — учение Энгельса о роли труда в этом процессе превращения обезь­яны в человека. Столь же неоспоримо для всех нас, что мир биологиче­ских закономерностей и мир социальных закономерностей представляют собою качественно различные, не сводимые друг к другу формы движения материи, что нельзя, следовательно, ни «биологизировать» общественную жизнь, ни «социологизировать» жизнь природы. Наконец, марксистский диалектический метод вооружает всех нас неоспоримой идеей о том, что переход от обезьяны к общественному человеку следует рассматривать не как мгновенное превращение, а как результат длительного процесса, пере­ходного периода.

Далее начинаются разногласия: где именно, в каких антропологиче­ских и археологических эпохах следует видеть начальную ступень этого переходного периода и где, в чем — его завершающую ступень. Высказан­ные в нашей литературе различные взгляды можно свести к четырем ос­новным ответам на этот вопрос.

Одну концепцию можно условно назвать концепцией археологов (хо­тя не все археологи ее разделяют). Она отражена в работах А. П. Оклад­никова, А. Я. Брюсова и др. Согласно этой точке зрения, начало переходного периода следует видеть в употреблении обезьяновидными предками человека типа австралопитеков естественных орудий (необработанных камней, костей, палок); время же появления древнейших искусственно из­готовленных каменных орудий надлежит расценивать как завершающий пункт переходного периода. После этого момента речь может идти об остатках, о пережитках животного состояния предков человека, но в основном общественный человек уже возник, стал в решающих чертах таким, каким он остается и на протяжении всей своей дальнейшей истории. Недостаток этой концепции состоит, между прочим, в том, что она прак­тически почти исключает возможность изучения переходного процесса: ведь «естественные орудия» археология отличать не может, анатомиче­ским же изменениям ископаемых видов гоминид тут не придается принци­пиального значения, поскольку питекантропы, неандертальцы, неоантро­пы поставлены по сю сторону границы. Словом, переходный процесс ото­двигается в такую сферу, для изучения которой недостает источников и познавательных средств. Соответственно центр тяжести данной концепции лежит не столько в положительной конкретной разработке вопросов пере­хода от обезьяны к общественному человеку, сколько в отстаивании тези­са о недопустимости искать эти переходные явления и процессы после указанной границы — после появления первых искусственно изготовлен­ных орудий.

Концепция археологов в силу указанной причины менее трех осталь­ных подтверждена фактами. Она давно уже вызывает и конкретные и философско-теоретические возражения, в частности со стороны антропо­логов. Поэтому в настоящее время нет никаких оснований утверждать, что она является у нас общепризнанной, «единственно правильной», как это делают А. П. Окладников и П. И. Борисковский.

Вторая концепция может быть условно названа концепцией антропологов (хотя ее придерживаются не все антропологи). Она представлена в работах Я. Я. Рогинского, М. Г. Левина, В. П. Якимова и др. Антропологи видят в начале изготовления орудии не завершающую, а, напротив, исходную или весьма раннюю ступень переходного периода. Завершающей же гранью они считают возникновение человека современного физического типа (homo sapiens), «готового человека», что, по археологической пе­риодизации, соответствует довольно высокой ступени развития орудий позднему (верхнему) палеолиту. Эта концепция исходит из того, что, поскольку еще шла физическая эволюция гоминид (а именно: питекантропов сменили неандертальцы, последних — люди современного типа, неоан­тропы), постольку надо признать, что еще действовали законы биологи­ческой эволюции, то есть прежде всего закон естественного отбора, и, сле­довательно, законы общественного развития еще не господствовали. Сня­тие же биологических законов общественными означает прекращение дей­ствия естественного отбора и формирования новых видов.

Несомненно, что концепция антропологов солидно обоснована с есте­ственнонаучной стороны. Однако социологический и психологический анализ антропологами процессов зарождения общества и общественного человека не может удовлетворить.

Третья и четвертая концепции исходят из того, что появление древ­нейших искусственных каменных орудий не должно расцениваться вооб­ще ни как завершающая, ни как начальная веха переходного периода и что следует искать другие признаки и критерии для определения его на­чала и конца. Сторонники третьей и четвертой концепций пытаются при­влечь, кроме археологических и антропологических фактов, данные и ме­тоды других наук. Но они идут совершенно различными путями.

Третью концепцию мы условно назовем концепцией философов, ибо она представлена в основном в работах нескольких философов: Ю. И. Семенова, М. В. Туровского и др. Но по направленности интереса ее можно назвать попыткой создания эволюционной психологии труда. Эта концепция значительно расширяет границы переходного периода сравни­тельно с обеими предыдущими. Начало его и главный качественный ру­беж она усматривает в некоторых особенностях высшей нервной деятель­ности антропоморфных обезьян — в их «исследовательской деятельности», «орудийной деятельности» и т. д. Эти особенности, содержащие в себе как бы потенцию всей дальнейшей эволюции труда, затем диалектически до­развиваются через ряд этапов до собственно человеческого труда. Завер­шающий пункт всего этого переходного периода данная концепция, как и концепция антропологов, усматривает в возникновении «homo sapiens», в переходе от среднего палеолита к позднему (верхнему).

Положительная сторона «концепции философов» состоит, между про­чим, в том, что она базируется на еще одном обширном круге эмпирических фактов — на науке, изучающей поведение и физиологию высшей нервной деятельности антропоидов. Минусом же этой концепции являет­ся то, что она фактически отодвигает на второй план проблему

общества, имеет в центре внимания не общественные отношения, а отношения индивида к природной среде. Все оговорки Ю. И. Семенова о необходимости рассматривать эволюцию труда «в связи» с историей формирования об­щества только подчеркивают, что дело идет, по существу, о двух субстан­циях, из которых вторая, общественная, здесь специально не изучается.

Четвертая концепция, напротив, на первый план ставит именно вопрос о возникновении общества, общественных отношений как новой формы движения материи. Поэтому ее можно условно назвать концепцией социо­логов. Она представлена в работах М. П. Жакова, Б. Ф. Поршнева. Эта концепция как раз заострена против замены вопроса об обществе во­просом о труде; труд для нее является лишь естественно-технической стороной общественного производства, то есть категорией, не раскрываю­щей сущности вопроса о высшей форме движения материй. Труд рас­сматривается этой концепцией также и как важнейшая предпосылка воз­никновения общества. Соответственно «концепция социологов» утверж­дает, что переходный период начинается не со времени древнейших засви­детельствованных следов труда четвертичных гоминид, а позже, когда эта предпосылка накопилась и привела на известной ступени к возникновению высшей формы движения материи — общественных отношений, управляе­мых качественно особыми общественными законами. Переходный период длится, пока эти последние развиваются от зачатков до победы и утверж­дения.

Каким археологическим и антропологическим вехам соответствует начальная и завершающая ступень переходного периода  по  «концепции социологов»? Что касается М. П. Жакова, он ограничился принципиальной постановкой вопроса и высказал лишь предположение, что начальная дата возникновения общества лежит после нижнего палеолита и что вско­ре исследователи смогут указать конкретные археологические рубежи. Предложенный же мною ответ, к сожалению, подвергся искажению в хо­де полемики.

Одни критики добросовестно и объективно излагали оспариваемую ими точку зрения. Другие не удержались от приписывания мне взгля­дов, которых я не высказывал и не придерживаюсь. Такая полемика, как давно известно, не двигает науку вперед,

ибо она не является борьбой действительно существующих научных мнений. Наконец, в некоторых слу­чаях критики неверно поняли меня просто потому, что в указанной статье вопрос, ставший главным предметом дискуссии, то есть вопрос о времени перехода от животных к общественному человеку, едва затронут.

Последнее обстоятельство требует разъяснений. Основной темой моей статьи был совсем другой вопрос: обоснование необходимости ряда чисто биологических исследований о животных предках человека, без чего, по моему убеждению, невозможно дальнейшее движение вперед научной разработки проблемы возникновения человеческого общества и человече­ского сознания. Моя задача состояла в том, чтобы показать неправомер­ность помех, воздвигаемых на пути биологических исследований кануна человеческой истории, то есть исследований в области экологии и физио­логии тех животных, от которых произошел человек. Неосновательность некоторых обвинений в «ревизии марксизма», рассмотренных мною в ка­честве примеров, теперь показана; исследования эти будут выполнены.

Вопросы же о том, когда именно кончается биологический канун че­ловеческой истории и начинается борьба биологических и социальных за­кономерностей, когда именно борьба завершается победой последних, — эти вопросы не входили в план указанной моей статьи. Я писал: «Насто­ящая статья имеет целью, не предлагая того или иного решения вопроса о времени возникновения общества, лишь содействовать устранению не­критически повторяемых догм, мешающих исследованию этого вопроса. Изучение перехода от стада к обществу, от инстинктивного человека к со­знательному — темы для других статей»   («Вопросы философии»,  1955, № 5, стр. 153). Здесь заявлено достаточно определенно, что своих взгля­дов на возникновение человеческого общества я в этой статье не излагал. Дальше еще раз говорится: «Трудно представить себе более сложную и волнующую задачу для науки, чем конкретное исследование возникно­вения человеческого общества и человеческого сознания… Первой пред­посылкой для дальнейших успехов науки о становлении человека и общества является как можно более точная реконструкция условий жизни ближайших животнообразных предков современного человека» (указ. соч., стр. 155). Здесь тоже ясно дано понять, что в настоящей статье я не толь­ко не предлагаю решения вопроса о возникновении человеческого обще­ства, но говорю лишь о предварительных задачах и предпосылках для его решения. Правда, я не смог обойти молчанием «некоторые из археоло­гических признаков, сигнализирующих, по моему мнению, о существова­нии общества, а следовательно, попутно все-таки затронул вопрос о вре­мени возникновения общества. Но вопроса об условиях, причинах, зако­номерностях возникновения общества я в этой статье совсем не касался. А то немногое, что у меня сказано о времени возникновения общества, сопровождается оговоркой, что вопрос этот, в сущности, выходит за рам­ки данной статьи и что приведенные наблюдения дают право лишь на «предположительный», то есть не доказанный в самой статье, вывод (указ. соч., стр. 153). Таким образом, полемика развернулась не вокруг основного содержания статьи (в частности, понятия «инстинктивный труд», охотно заимствованного из этой статьи большинством критиков), а вокруг положения, которое в этой статье почти вовсе не аргуаргументирова­но. Это облегчило критикам его «толкование» по-своему.

В статьях как О. Н. Бадера, А. Я. Брюсова и др., так и А. П. Окладникова и П. И. Борисковского моя позиция изложена в полном противо­речии с моими высказываниями и представлениями, будто вплоть до верх­него палеолита еще не было и зачатков общества. «Б. Ф. Поршнев стре­мится доказать… что история производства и человеческого общества начинается только с возникновения вполне сложившегося, полноценного человека, каковым является ископаемый homo sapiens и его позднепалеолитическая культура, его родовое общество, религия, искусство и т. д. Таким образом, по взглядам Б. Ф. Поршнева, весь путь развития чело­века и его культуры до верхнего палеолита шел вне общества и вне со­циальных закономерностей. Это была область не истории, а биологии. Люди, общество и труд возникли в конце мустьерской эпохи, около 30 тыс. лет тому назад, сразу в законченном виде, человек как Homo sa­piens, общество же — в виде материнского рода». Авторы далее про­странно опровергают «эти утверждения» и доказывают, что они «ни на чем не базируются». Но ни я, ни, насколько мне известно, кто-либо дру­гой никогда не утверждал и не стремился доказать что-либо подобное.

Замечая, что мои действительные высказывания не укладываются в их интерпретацию, мои критики меня же винят за это в непоследовательности. Так, А. П. Окладников и П. И. Борисковский заявляют, что я «на словах» отстаиваю мысль о наличии переходного периода между челове­ком и животным, а «на деле» отрицаю его. Точно так же О. Н. Бадер, А. Я. Брюсов и др. пишут: «Впрочем, сам Б. Ф. Поршнев почувствовал себя не в состоянии отстаивать тезис о том, что нижнепалеолитические орудия развивались только в силу биологических особенностей человека, что причиной их изменения было развитие биологических видов предков человека и что только в пределах истории homo sapiens начинается развитие общественного производства и орудий труда в полном смысле этого сло[143/144]ва. Очевидно, под давлением тех же археологических фактов Б. Ф. Поршнев на стр. 152 вынужден оговориться, что орудия в полном смысле этого слова «впервые спорадически появляются в среднем палеолите (в разви­том или позднем мустье)», то есть в период существования неандертальца, человека другого вида». «Тезис», который якобы я отстаиваю, мне со­вершенно чужд, а «оговорка» взята из подлинного текста моей статьи. Другая подобная «оговорка», на стр. 153, указывает на появление в сред­нем мустье первых искусственных захоронений, косвенно свидетельствую­щих о том, что в это время уже существует общество (но не религия).

Отсылая читателя к этим двум бегло отмеченным фактам, я и вы­двинул свой «предположительный» тезис о том, что зачатки общества возникают не позже середины мустьерской эпохи. Я писал, что названием Homo instinctivus, то есть дообщественный человек, могут быть охвачены «питекантропы, синантропы, гейдельбержцы, а также ранние формы неан­дертальцев» (стр. 153); под ранними формами неандертальцев разумеют­ся те неандертальцы, которые жили еще в конце ашельской или в самую начальную пору мустьерской эпохи. Как видим, я отнюдь не относил всех неандертальцев (мустьерцев) к дообщественным

существам[1]. Напротив, именно на мустьерскую эпоху я и указал как на вероятное время форми­рования человеческого общества и общественного человека: «Наш пре­док вступил в мустьерскую эпоху еще животнообразным существом, человекоподобным животным, а вышел из нее человеком, общественным су­ществом. Если в философском смысле это был решающий поворот, «ска­чок», «перерыв постепенности», то хронологически это был процесс, длившийся десятки тысяч лет» (там же). Но и этот процесс я считаю только первой половиной переходного периода. Как вторую половину пе­реходного периода я указал поздний (верхний) палеолит, когда борьба социальных и биологических закономерностей происходила при преобла­дании первых, но, по моему мнению, еще мощно проявлялась и дообще­ственная инерция.

Таким образом, мои оппоненты подвергли критике не мою, а иную точку зрения, которую я не имею причин защищать.

Но на один упрек необходимо ответить. О. Н. Бадер, А. Я. Брюсов и др. утверждают, что я, по их выражению, якобы «отпрепарировал» в угоду своей концепции высказывание Ленина в работе «Государство и революция» о ступенях развития первобытного человечества. Я якобы выбросил из трех ступеней, перечисляемых Лениным: а) стадо обезьян, берущих палки, б) первобытные люди, в) люди, объединенные в клановые общества, — среднее звено (первобытные люди) как не соответствующие моей концепции, а к третьему звену дал пояснение, противоречащее смыслу слов Ленина.

Но чем доказывают критики, что я выбрасываю среднюю ступень? У меня сказано: это был долгий путь от состояния «стада обезьян, беру­щих палки», до состояние «людей, объединенных в клановые общества». Не ясно ли, что тут дело идет именно о среднем звене: это был долгий путь не обезьян (хотя бы стоящих на пороге труда) и не людей, объединенных в роды, а существ, находящихся между этими крайними точками, «промежуточных существ», «формирующихся людей», по выражениям Энгельса, «инстинктивных людей», «дикарей», «первобытного стада», «первобытных людей», по выражениям Ленина. У меня не было никаких причин выбрасывать из ленинской схемы этих «первобытных, людей» в угоду своей концепции, так как вся моя концепция как раз и состоит в обосновании права науки выделять такое специфическое среднее звено. Как я старался разъяснить в своей статье, эти существа отличались от [144/145] обезьян рядом важных анатомических и физиологических черт, включая сложные новые формы взаимодействия с внешней средой, и в этом, но только в этом, смысле их можно называть людьми. Однако, поскольку они еще лишены самого существенного в определении человека, к слову «люди» тут обязательно прибавляют: инстинктивные, природные, дикие, стадные, первобытные и т. п. А. П. Окладников и П. И. Борисковский пишут: «Б. Ф. Поршнев предлагает вместо термина «первобытный человек» («Homo primigenius») ввести новый термин — «инстинктивный человек» («Homo instinctivus»). Я не только нигде этого не предлагал, но и не мог бы предложить, так как, по моему мнению, у Ленина выражения «инстинктивный человек, дикарь» и «первобытные люди» употреблены в тожде­ственном смысле. Нередко в науке термин «первобытный» употребляется и в другом значении — для определения всей доклассовой общественной формации, — но в данном контексте у Ленина это исключается противопо­ставлением «клановому обществу».

Точно так же не заслужен и упрек по поводу моего пояснения к сло­вам «клановые общества»: «то есть родовое, наидревнейшее общество» (указ. соч., стр. 149—150). Что касается пояснения малораспространен­ного слова «клановое» синонимом «родовое», то оно не вызывает возра­жений. Но какое право я имел сказать, что родовое общество было «наи­древнейшим»! Насколько мне известно, подавляющее большинство со­ветских специалистов давно отказалось от понятая «дородовое общество», и я ничего нового не сказал. Это не значит, что имеется в виду одна из поздних, зрелых форм родовой организации, к числу которых надо отнести не только патриархат, но и матриархат. А. П. Окладников и П. И. Борисковский без всяких оснований пишут, будто, по моему мнению, люди общество и труд возникли около 30 тыс. лет тому назад, причем общество — сразу в виде материнского рода. Если материнский род, точнее матриархат, по некоторым признакам связывают с верхним палеолитом, то несколько десятков тысяч лет, охватываемые мустьерской эпохой, открывают достаточный хронологический простор для любых гипотез о предшествующих, более низких формах родового общества. Я лично представляю их себе как те или иные примитивные формы так называемой дуальной организации.

Итак, выше перечислены четыре основных ответа на вопрос о начале и конце переходного периода (на четвертом пришлось задержаться боль­ше, поскольку он искажен в печати). Несомненно, что все они пока лишь гипотезы, и победит в конце концов та концепция, которая окажет­ся более обоснованной, а также наиболее полно включающей в себя и то, что есть истинного в других.

Основным оружием научного спора послужат не абстрактные рас­суждения и взаимные обвинения, а конкретные исследования. Каждая из концепции опирается на несколько иной круг источников, и прямых и кос­венных. Четвертая концепция, как сдвигающая переходный период в бо­лее богатые фактическими данными археологические эпохи, имеет в этом преимущество перед другими. Но удастся ли на их основе развить убеди­тельную картину возникновения и первых шагов человеческого общества и человеческого сознания, это покажут положительные конкретные и тео­ретические исследования.

Однако, чтобы взаимная критика в процессе этого соревнования не была бесплодной, надо со всей ясностью договориться о значении некото­рых понятий и терминов: труд, орудия труда, развитие орудий, общественные отношения, абстрактные понятия. Ленин, полемизируя с Каут­ским об империализме, писал: «Спорить о словах, конечно, не умно. За­претить употреблять «слово» империализм так или иначе невозможно. Но надо выяснить точно понятия, если хотеть вести дискуссию». Последуем этому совету. Если даваемые ниже определения понятий и не будут при­няты другими, будет по крайней мере разъяснено, какое содержание я в них вкладываю.

Труд. Определение труда как процесса, совершающегося между человеком и природой, недостаточно; не всякая деятельность, направленная на изменение среды, является трудом. Определение труда через сопровождающие его психические процессы, через его субъективную сторону открывает просторы для бесчисленных оттенков в толковании понятия и лишает его определенности. Но имеется объективный признак, отличающий труд от всякой иной жизнедеятельности: труд налицо там, где есть не только предмет труда и процесс (или субъект) труда, но и третий элемент — средство или орудие труда. Я вполне согласен с Ю. И. Семеновым, что только такое определение труда следует считать научным, и могу выра­зить лишь удивление по поводу его упрека, будто я не понимаю этого и стираю грань между трудом и другими формами жизнедеятельности, в частности у животных. В действительности наше расхождение с Ю. И. Семеновым, как сейчас увидим, касается определения не труда, а средства или орудия труда. Итак, мы вправе пользоваться понятием «труд» только по отношению к такому воздействию организма на внешнюю сре­ду, где между субъектом и объектом воздействия помещено средство или орудие труда. Иными словами, понятие «труд» мы определяем через понятие «орудие». «Труд начинается с изготовления орудий» (Энгельс).

В рамках этого общего определения труд может быть разбит, как показано в моей статье, на две основные формы: а) инстинктивный животнообразный труд и б) общественный сознательный труд.

КОММЕНТАРИИ